Умер Дмитрий Горчев. Вот уже почти год я считаю, что почти лично с ним знакома - мой нежный редактор Катя также и его редактор. Она рассказывала, восхищалась. Он такой талантливый, что это страшно. Каждый его текст хочется немедленно разучить наизусть и присвоить по возможности себе. Вот здорово, если есть в действительности какая-нибудь лучшая и другая жизнь, и он сейчас там. Идет по щиколотку в теплой водичке, или сидит на взросшей траве. Любуется видами, или просто. Спокойный, умиротворенный. Все прошло и ничего не болит.
Вот уж хлопот было бы Господу Богу, если бы он желал быть во всех отношениях приятным!
Нету снега - все ноют, мол чего за зима такая мудаческая. Где блядь ёлочка, избушка, дымок, сияющие окошки, санта-клаус из камина и прочая поебень?
Насыплешь снега - воют пуще прежнего: ах, моя машинка застряла! Ах, ботиночки промокли за семьсот долларов! Где Валентина Ивановна с фанерной лопатой? Зачем таджики шашлик-машлик кюшают вместо того чтобы мне дорожку солью посыпать?

Засунь им в трубу семь санта-клаусов - так на пятом заскучают: бабу бы или мужика нормального, а не этого старого пердуна с салютом из жопы.
И по телевизору всё галкин да галкин.

А у нас синицы доедают сухарь за окошком. И снегу ровно столько, сколько нужно - примерно по колено. Праздники кончились, да и хуй с ними. Степан с наслаждением жрёт макароны с килькой в томате и не мучается тщетными сожалениями о новогодних утиных обрезках и прочих разносолах. Да и я тоже дожёвываю рисовую кашу и предпоследнюю печеньку. Чищу тропинки и много сплю. Доедет ли завтра автолавка или не доедет - то не нашего со Степаном ума дело. Дрова хоть и сырые, зато дохуя. Валенки сохнут на печке.
Живому, ему всё хорошо.